МЫСЛИ ВСЛУХ

2000 год

Жизнь дала мне достаточно много, на что рассчитывать не приходилось. Моих родителей унесла война, когда мне не было и года. Мог не выжить, но выжил! Все это есть в моей картине "Подранки", которую видели миллионы.

Если бы я снял только один этот фильм, все равно был бы счастлив. А я снял еще несколько, и ни один не прошел незамеченным. То, что сейчас занимаюсь политикой, так это не вопреки, а благодаря искусству. Кто-то ведь должен защищать интересы культуры и искусства, а у меня есть знания и опыт.


1999 год

Мне очень хотелось бы поработать в кино. У меня давно лежит готовый сценарий - это трагикомедия о моей двухлетней работе министром культуры. Актеры и режиссеры - люди очень наблюдательные. И попав из этих профессий во властные коридоры, я увидел столько смешного и печального, что в голове у меня сложился фильм. По жанру - траги-фарс. Мой распорядок дня примерно был таков: в 7 часов утра я был на работе. В 11, как правило, на панихиде. Потом разъезжал по объектам и совещался, а вечером присутствовал на каком-нибудь выдающемся концерте или премьере. Так продолжалось два года - утром похороны, вечером праздник... Из всего этого у меня сложился портрет времени в лицах от Горбачева и Ельцина (разумеется, без портретной конкретики) до нищего артиста. Но, наверное, мне так и не удастся это снять. Нет денег, и никто, по всей видимости, мне их не даст. По нынешним меркам это кино некассовое.
Спектакль нашего театра "В.В.С. (Высоцкий Владимир Семенович)" - свидетельство нашей любви к Володе, того, что память о нем мы храним в наших сердцах. Этот спектакль идет у нас на аншлагах.

Я пришел в Театр на Таганке немного раньше, чем Высоцкий. Играл Янг Суна в "Добром человеке из Сезуана" Брехта, Пугачева в есенинском "Пугачеве", Керенского в "Десяти днях, которые потрясли мир"... Когда Юрий Петрович Любимов в первый раз уволил меня из театра (шел 1968 год), многие мои роли перешли к Володе. Когда не стало Володи, Юрий Петрович попросил, чтобы я вернулся в театр.

С Высоцким у меня были очень хорошие отношения. Но я не могу назвать его другом по одной простой причине: после смерти у него возникло такое число друзей, что, если бы их было столько же при его жизни, может быть, он не ушел от нас так рано. Поэтому, не причисляя себя к Друзьям с большой буквы, могу сказать, что мы были с ним очень близкими приятелями и часто делили пополам все радости молодости. Кроме единственной: несмотря на то, что Володя был пьющим человеком, а иногда и сильно пьющим, я не позволил себе выпить с ним ни одной рюмки. Я знал, что это для него губительно.


1997 год

Когда в 1983 году Любимов предал театр, оставшись за границей, главным режиссером был назначен Анатолий Эфрос. Когда Эфроса не стало, труппа Таганки попросила меня возглавить театр, судя по всему, по принципу "своя рубашка ближе к телу". До 1991 года театр и я делали все, чтобы вернуть Любимова, понимая его ошибку и то, что ему невыносимо на Западе. Налицо была все большая политизация, а вместе с ней и деградация прекрасного режиссера. Того успеха, которым пользовался Любимов на Таганке, на Западе у него никогда не было... И, наконец, когда все, начиная от генсека КПСС и заканчивая актерами Таганки, сделали все, чтобы помочь человеку вернуться на Родину, Любимов возвращается и говорит тем, кто его спас: "Вы мне не нужны! Мне нужны 15 человек, а остальные - балласт..." Боязнь, ужас у большей части труппы! Актеры прибегают ко мне: "Это несправедливо! Защити, выручи, Коля!"

Справедливость, а по нынешним обывательским меркам - едва ли не синоним идиотизма заставила меня вмешаться, защитить тех, кого Любимов хотел уволить. Вот до сих пор и защищаю, выручаю. Притом, что 5-й год ни копейки из бюджета, а кормить людей надо. 147 человек. Да еще здание надо тоже содержать, необходимо делать репертуар. Если бы не помощь зрителей, друзей, попечителей, мы бы не выжили. В результате: "Чайка", "Иванов", "Мы попали в западню" А. Чехова, "Белые столбы" М. Салтыкова-Щедрина, "Враги" М. Горького, "Дурь" Н. Некрасова, "День Победы" по советской поэзии, "Принцесса и свинопас" Г.-Х. Андерсена. Таков репертуар театра.

Можно было бы сделать и больше, если бы не безденежье и откровенное удушение театра, которое Любимову - в его бытность "инакомыслящим" в советские времена - и не снилось.


1995 год

Я думаю, что любой театр, любое искусство, исключая самоокупаемый шоу-бизнес, вправе рассчитывать на поддержку государства, пусть даже 30-40% дотацию, потому что это дает хоть какую-то стабильную перспективу. Еще когда я был министром культуры, мы неоднократно входили в правительство с тем, чтобы все немалые доходы, получаемые государством от шоу-бизнеса, направлялись на такие "нерентабельные" области искусства, как театр, высокая классическая музыка, живопись, которые просто не могут приносить материальную прибыль. Но тогда все обезличенно уходило в бюджет и возвращалось в копилку того же Министерства культуры по остаточному принципу.

И все же нам удалось увеличить расходы на культуру от 1,2% госбюджета до 1,8%, и это было большой заслугой союзного правительства, общественности, творческих союзов и республиканских министерств. Тогда нам удалось почти приравнять оклады библиотекарей, музейщиков, театральных работников к средней зарплате в промышленности, о чем сейчас можно только мечтать... И все-таки российская культура продолжает существовать. К сожалению, в режиме самовыживания. По-прежнему финансирование культуры мизерное. А уж о таких вещах, как реставрационные работы, инвестиции, оплата коммунальных услуг и охраны, вообще речи нет. Это большая проблема даже для таких музеев, как Эрмитаж. Например, забыта прежняя закупочная политика, существовавшая в СССР. И сегодня в запасниках музеев образовался девятилетний "провал".

Нет денег для того, чтобы приобретать произведения художников, хранить их, выставлять в музеях. А что касается кинематографа, мне остается только сожалеть, что альма-матер, где я отработал 16 лет и снял 6 картин - "Мосфильм", сейчас вынужден сдавать большую часть павильонов под складские помещения коммерческим структурам, а те немногочисленные павильоны, которые работают, отданы в основном шоу-бизнесу. И так повсюду. Кино, которое мы видим, очень недоброкачественное. Мафия, насилие, жестокость, коррумпированность, взяточничество, рэкет, эротика - вот тематика нынешнего кинематографа. А ведь не так давно советское кино входило в тройку величайших кинематографов мира.


Разумеется, сейчас расширение потребности в зрелищности театрального искусства дает возможность зарабатывать на театре. Но при этом театр должен коммерциализироваться, чего мне бы делать не хотелось хотя бы в период накопления репертуара. Я имею в виду использование в театре тех внешне привлекательных для обывателя элементов, что сейчас хлынули на наши кино- и видеоэкраны со стороны главным образом Америки. Этот элемент ширпотреба может дать тому или иному театру временный приток зрителей. И вот что удивительно: у Соединенных Штатов, Италии, Франции прекрасное киноискусство, в свое время я учился на нем во ВГИКе. Но почему-то наши телевизионные идеологи потребляют почти один ширпотреб даже по западным меркам, основанный на сексе и насилии. Мне кажется, что они хотят выбить из народа понятие нравственности и духовности, этот феномен, многие десятилетия позволявший достаточно мирно сосуществовать 330 национальностям бывшего Союза. Новые идеологи хотят перелицевать то, что многие годы называлось русским духом. Когда мы огульно затаптываем то, что было в недавнем прошлом, это не просто глупо: мы забываем все те ориентиры и идеалы, на которых основывались пусть не очень состоятельные с точки зрения материальной, но все-таки великие понятия дружеского плеча, чувства локтя, братства. И то, что правительственные структуры отвернулись от культуры в части ее финансирования - это далеко спланированный шаг тех идеологов, которые навязывают народу чуждые ему ценности. Еще Шекспир говорил: "Что значит человек, когда его заветные желанья - еда да сон? Животное - и все!"

На мой взгляд, сейчас театр должен выполнять серьезнейшую миссию восстановления человеческого и национального достоинства.


Наш театр "Содружество актеров Таганки" выжил благодаря трем обстоятельствам. Первое - это стремление труппы как творческой единицы к самореализации и объединение всех усилий в общем устремлении к этой цели. Второе обстоятельство - это поддержка общественности, многих людей, стремившихся после раскола труппы старой "Таганки" к справедливому разрешению конфликта. И третье - это, бесспорно, финансовая помощь ряда крупных структур (в отсутствие какой-либо дотации со стороны государства). Причем во всех случаях это было финансирование без особых условий возврата, без какой бы то ни было прибыли, без отчислений процентов от выручки!

Скажем, все, что мы заработали за счет продажи билетов на "Чайку", осталось в театре, и благодаря этому мы смогли и содержать здание, и выплачивать людям хотя бы мизерную зарплату. А кроме финансовых перечислений, была еще и помощь делами: нам безвозмездно помогали такие мощнейшие структуры, как АО "Московский подшипник" (практически бесплатно проводившее монтаж, техническое обеспечение спектаклей), киноконцерн "Мосфильм", РАУ-корпорация, движение "Культурное наследие". И все это благодаря желанию помочь и благородным чувствам многих десятков людей. Скажем, Московский академический камерный хор под управлением Владимира Минина записал нам часть фонограммы для "Белых столбов", не взяв с нас ни копейки. 42 человека нашли возможность прийти, потратить 3 часа своего времени, хотя могли бы этого и не делать. Так мы продолжаем существовать.


Я никогда не любил, чтобы на меня "давили" режиссеры. Очень много работал самостоятельно и обычно приносил на площадку несколько домашних заготовок, продуманных вариантов, из которых режиссер мог выбирать те, что больше соответствовали его замыслу и моему актерскому организму. Думаю, что любой актер проделывает такую же работу, поэтому даже неловко диктовать моим актерам что-то свое, "разжевывать" пьесу, объяснять очевидные вещи. Есть три составляющие: текст, общая конструкция спектакля и режиссерский намек, из которых артист сам должен выстроить какие-то варианты своей роли. Моя же задача - сделать так, чтобы ему было очень удобно: плакать, смеяться, двигаться, мыслить, чувствовать, чтобы в сложнейшем рисунке пьесы он возлежал на пуховых перинах удобства своего существования в этой сцене.

1994 год

Если проследить историю наших взаимоотношений с Театром на Таганке, можно заметить, что мы все время предлагаем варианты сотрудничества. Вот и недавно подготовили новые предложения: оба театра признают юридические и имущественные права друг друга, одновременно отказываются от всех судебных исков, ведут мирное - без оплат и расчетов - сосуществование под одной крышей, создают единую техническую дирекцию для совместной эксплуатации мастерских, коммуникаций и т. д. Мы предлагали вернуть своих прекрасных актеров - Славину, Лебедева, Сайко, Петрова и других в спектакли, которые были у истоков создания знаменитого театра ("Добрый человек из Сезуана", к примеру)... Да мало ли что могут сделать сообща люди, которые хотят идти навстречу друг другу. Но по всем пунктам мы регулярно получаем отказ. И все-таки мы надеемся, точь-в-точь как Провинциал у Салтыкова-Щедрина, не только выжить в создавшейся тяжелейшей ситуации, но и убедить всех обитателей нашего дома, что противостояние-это тупик, а сотрудничество - выход из него.
Для меня существуют два разных Любимова. Первый, до начала его поездок за границу, - это человек, проводивший по 20 часов в сутки в театре и отдававший все силы своему любимому детищу, пришедший в театр со своей командой артистов, лидер, преисполненный брехтовских устремлений о переустройстве общественной мысли. Второй - бросивший театр на произвол судьбы, предпочтя материальные блага духовным. Нужно сказать, что когда он оставлял в 1983 году страну, это было не столько насильственное изгнание, сколько его собственное желание и желание его жены-иностранки. Когда он возвращался, театр был охвачен какой-то эйфорией. Все считали, что с приездом Юрия Петровича вернутся лучшие счастливые времена "Таганки" 60-70-х годов. Но к нам вернулся западный человек. Если бы Любимов работал в театре так, как в прежние времена, то и мысли бы не было о разделе Таганки. А вышло следующее: Юрий Петрович обещал в течение года закончить все свои зарубежные контракты и полностью посвятить себя работе в театре. Обещания не выполнил, заключал все новые и новые контракты, и все реже и реже его видели в театре. Но людям, оставшимся в Москве, надо было продолжать жить и работать.

В начале 90-х Любимова в течение полутора лет не было в театре. Он по-настоящему не работал сам и не позволял делать этого другим режиссерам. А когда приехал, занялся заключением контракта с мэром Москвы о будущей единоличной приватизации им зданий комплекса. Позже мы узнали о планах создания вместо Театра на Таганке Международного экспериментального центра. Большая часть актеров труппы тогда заговорили о необходимости раздела театра. Но я сейчас не о прошлом. Мы все устали от изнурительного нервного противостояния. Нужно вместе найти компромиссное решение и заключить официальный договор о сотрудничестве. Пока на наши предложения особого внимания не обращают.


Приверженность классике (а работа с ней доставляет лично мне огромное наслаждение) наверняка будет одной из характерных черт нашего театра, поскольку она в отличие от современной драматургии позволяет думающему зрителю прикоснуться к осмыслению тех процессов, которые сегодня происходят в стране.

Если же говорить о стилистике и эстетике нашего театра, на начальном этапе мы скорее всего будем придерживаться реалистического и в то же время зрелищно-формального направления, несущего в себе находки и традиции брехтовского, вахтанговского, любимовского театров, поскольку вся труппа "Таганки" воспитывалась именно на этих идеях, в достаточной степени владеет и пластикой, и музыкальными навыками. В дальнейшем, думаю, мы сможем выйти за пределы этих формально-пластических эпатажных, в определенной мере политизированных приемов и погрузиться в настоящую драматургию реалистического театра. По крайней мере, актеры для этого созрели. К нам сейчас пришли замечательные ребята из театральных училищ: хотим у вас работать. Я им говорю: у нас нет денег, чтобы платить вам, а они отвечают, что согласны работать даром.

Никогда, видимо, не удастся в России поставить рубль или доллар как некий нравственный идеал. Еще очень много остается людей, для которых реализация себя в профессии, самовыражение, полезное для общества, значат неизмеримо больше. Мы вообще не отчаиваемся. Нас приходят смотреть - это главное. Это поддерживает, окрыляет.